Главная


Музыкальная школа
Руки
музыканта

О музыке и музыкантах
Творческие наработки
О нас
Каталог музыкантов Поиск
Анкета
Регистрация
Вход

 Касса
"BRAVO!" Израиль

Партнеры
Реклама
у нас

Рингтоны -
классика
и джаз

Календарь
сайта
         

ЛЕОПОЛЬД АУЭР И ЕГО СЕМЬЯ В ВОСПОМИНАНИЯХ И ПИСЬМАХ

Марина Акимова

    

В 2008 году исполняется 140 лет с того дня, как Л.С.Ауэр начал преподавать в Петербургской консерватории. За всё то время, пока скрипичный мир существует без него, его имя успело превратиться в символ, некий миф об абсолютном педагоге, как Паганини – об абсолютном скрипаче. Никто сейчас уже на самом деле не знает, что же именно он делал со своими учениками. Случается слышать, что это был просто ловкий менеджер, который помогал организовывать концертную жизнь уже состоявшимся музыкантам. Но с этим мнением можно поспорить словами Хейфеца, который боготворил его до самой своей смерти: "Профессор Ауэр был необыкновенным, несравненным учителем. Не думаю, чтобы кто-либо в мире мог к нему хотя бы приблизиться. Не спрашивайте, как он преподавал: я не знаю, как рассказать об этом, ибо с каждым учеником он занимался совершенно иначе. Возможно, именно поэтому он и был таким великим учителем. <...> Полчаса с Ауэром – это всегда было для меня огромным эмоциональным и интеллектуальным стимулом. Он обладал замечательным умом, замечательным чувством юмора, замечательной нервной системой, замечательным магнетизмом. Вы видите – всё в нем замечательно".

Интерес к Ауэру и феномену его класса как будто носится в последнее время в воздухе. На его имя можно наткнуться в совершенно неожиданных местах, то на случайном сайте в интернете, то в новой книжке Дины Рубиной, например. И если для просто образованных и наслышанных людей он – всего лишь один из персонажей культурного пространства, наряду с Паганини, то для нас, музыкантов, особенно тех, кому «повезло» столкнуться с убийственным равнодушием педагогов, этим частным случаем всеобщего оскудения, для нас имя Ауэра – символ «настоящего», такого, как должно быть, предмет нашей вечной ностальгии.

Единственная книга, написанная об Ауэре на русском языке, вышла в 1962 году, к столетию Петербургской консерватории. Ее автор, Л.А. Раабен, проделал огромную работу в архивах и библиотеках, встречался с людьми, лично его знавшими – тогда они были еще живы, в том числе и его непосредственные ученики и его дочери, две из четырех. Книга касается всевозможных сторон его жизни, подробно изложена биография, педагогические взгляды и методы (насколько это можно было восстановить через тридцать лет после его смерти и насколько это вообще возможно, потому что вспоминающие ученики, похоже, подобно Хейфецу, становились в тупик при попытке что-то сформулировать… но каков Хейфец! «не спрашивайте, как он преподавал: я не знаю, как рассказать об этом» – поэт, да и только), не забыты подробности многообразной музыкальной деятельности, особенности сделанных Ауэром транскрипций и редакций скрипичных произведений. Собственно личность его из этой книги видна меньше, о его семье всего несколько слов, а ведь это тоже интереснейшая история –  история врастания инородного тела, музыканта да еще и еврея (тут уж не знаешь, что «хуже») в русскую аристократическую среду.

Попробуем по мере сил восполнить этот пробел. Предполагая, что большинству читателей в общих чертах известно основное: что Ауэр ещё в молодости был приглашён лично Рубинштейном  в Петербургскую консерваторию, проработал там 49 лет и создал так называемую русскую скрипичную школу, получившую ещё при его жизни мировую известность.

Когда 23-летний скрипач-иностранец прибыл в 1868 году в Петербург, он был лёгок, одинок и свободен, как птица. За плечами у него уже были кое-какие достижения, но честолюбие просило большего. Он сознавал, что карьера его только начинается. Как, должно быть, сознавал и то, что лучшего места для начала карьеры едва ли можно было желать. Сразу же по приезде, только что сойдя с поезда (чтобы усесться на извозчика, «столь же грязного снаружи, сколь и пыльного внутри»), едва ли не на следующий же день – с корабля на бал – Ауэр оказался в эпицентре напряженной музыкальной жизни огромной и многообещающей страны. Возможности, которые перед ним простирались, были поистине безграничны. На извозчиков вместе с их колясками сомнительной чистоты, должно быть, он скоро приучился не обращать внимания… и не только на извозчиков: петербургская сырость, чисто русские затруднения в быту, дурной воздух (в городе тогда не было канализации) – всё это должно было действовать на нервы впечатлительному человеку, но Ауэр знал против этого рецепт, который много лет спустя изложил в письме к своим дочерям: «Только работа способна сделать  для вас выносимым и самый ужасный климат и всё остальное». Ему было не до житейских мелочей, музыкальная жизнь била ключом, а он настолько был предан музыке и любил ею заниматься, что всё остальное едва замечал, как побочное и неважное.

Через какой-нибудь год – он уже везде: играет соло, играет в квартете, вовсю преподает, взяв на себя «нагрузку» вечно отсутствующего гастролера Венявского, ведет активную светскую жизнь. О «магнетизме» нам уже сказал Хейфец, но он помнит Ауэра в старости, а тогда, в двадцать с чем-то лет, похоже, этот магнетизм выражался у него в чисто человеческом обаянии, во-первых, и в специфическом умении, свойственном всем «везунчикам»: безошибочно оказываться в нужном месте в нужное время. Он был подвижным, живым, смешливым. Остроумным собеседником (чуть ли не всех европейских языках), гурманом, щеголем, и глаза у него, как позже напишет одна писательница, были «с поволокой». Таким он и предстает с тогдашней фотографии: энергичный профиль, большая и даже на вид холеная, мягкая борода и эти замечательные глаза, упоминания о которых тоже ни один мемуарист не может избегнуть: огромные, «выпуклые как яблоко», «точно политые маслом».

Стоит напомнить, что музыка в то время была делом и способом времяпреповождения в каком-то смысле сословным. Музыканты, особенно хорошие, только и делали, что «вращались в кругах». Приглашение ко двору было не редкость. Покровительницей РМО была Великая княгиня. Тогдашний директор консерватории Михаил Азанчевский     происходил из богатой дворянской семьи. Именно в его кругу, у него в гостях, Ауэр познакомился со своей будущей женой.

На этом Михаиле Азанчевском, кстати, стоит остановиться ненадолго. Брокгауз и Ефрон сообщают о нем, что он учился в школе гвардейских подпрапорщиков (как Лермонтов) и кавалерийских юнкеров, а потом отправился в Германию для усовершенствования в музыке, к которой чувствовал врожденную склонность. При этом умалчивается одна маленькая деталь: а именно, что не ради одного только усовершенствования в музыке кавалерийский юнкер оставил Россию, а случилась у него ссора с собственным отцом, который ни про какую музыку хрестоматийно слышать не хотел, ибо запланировал для сына военную карьеру, и взбешен был так серьезно, что лишил его наследства. Так что в своей Германии Азанчевский перебивался едва ли не с хлеба на воду, а всё, что у него было, тратил на книги и ноты. Образовалась в конце концов приличная библиотека, которую он подарил консерватории по возвращении в Россию. Возвратиться он смог только после смерти отца, и тут – внимание! – его братья, посовещавшись, вернули ему все, что было отнято. Отдав, таким образом, существенную часть от своих собственных наследств...

Когда Азанчевский подарил свою библиотеку, то его в благодарность назначили ее почетным хранителем, а потом и директором консерватории. Директором он пробыл недолго, всего пять лет: дала о себе знать традиционная для их семьи болезнь, туберкулез, и ему пришлось уехать в Швейцарию, а потом во Францию, в Ниццу. В Ницце имел место трагикомический эпизод, когда Михаил Павлович, пожелав видеть в Сан-Ремо Чайковского, с которым был хорошо знаком, предпринял для этой цели путешествие в несколько часов, хотя был уже очень плох в этот момент, а Петр Ильич в связи со своей недавней неудачной женитьбой находился в состоянии острой мизантропии и попросту сбежал, едва узнал, что бедный Азанчевский к нему направляется. Сбежал, а потом  много лет ужасно, мучительно стыдился этого поступка. Азанчевский же вскоре умер, едва дожив до сорока.

Чахоткой страдала и его сестра, которая была замужем за лейб-медиком Евгением Венцеславовичем Пеликаном. Евгений Венцеславович – тоже заметная фигура, упоминания о нем можно встретить у Лескова, например. Под конец жизни он дослужился до директора департамента (стало быть, до министра). Их дочь Надежда (будущая жена Ауэра) вспоминает, как, вернувшись в Петербург к отцу в тринадцатилетнем возрасте, она была поражена тем, как выходят из отцовского кабинета после аудиенции его подчиненные: кланяясь и задом.

Это было для нее одной из русских странностей... Практически всю свою маленькую жизнь она до этого прожила за границей. Ее мать, жена лейб-медика Пеликана, едва успев родить одну за другой трех дочерей, начала чувствовать себя плохо. Знакомых докторов, как можно догадаться, у них было достаточно, и они быстро поставили диагноз: процесс в обоих легких. Она схватила дочерей в охапку и бросилась в спасительную Швейцарию, где начала кочевать из лечебницы в лечебницу. Во всяком случае, именно такую причину бегства матери из Петербурга и собственного заграничного детства приводит дочь в мемуарах, написанных на склоне лет. Своим подругам, за тридцать лет до мемуаров, она это описывает несколько по-другому, но об этом позже… Девочки выросли иностранками, по-русски говорили неохотно. Надежда Евгеньевна всю жизнь потом будет предпочитать писать письма даже русским подругам – на французском языке.

Итак, когда Наде было около тринадцати лет, доктора решили, что мать достаточно окрепла, чтобы вернуться в Петербург. Очень скоро окажется, что это было ошибкой: чахотка всё-таки настигла ее, через два года она скончалась, оставив дочерей сиротами.

Стоит только представить себе жизнь девочки Нади. В полузнакомой стране, с полузнакомым языком, без матери, с отцом, который был добрым и любящим, но к тому времени уже почти глухим... неудивительно, что главное, что она должна была знать о жизни, это то, что одиночество – реальность, и горькая. На лето девочек отправляли к тетке в имение, где тетка, чтобы занять племянниц и заодно воспитать в них благочестие, заставляла часами читать вслух русскую псалтирь и труды Хомякова, пока сама занималась вышиванием. Насколько можно судить из воспоминаний Надежды Евгеньевны, она в отрочестве и раннем девичестве была «чудачкой». Никто из знакомых молодых людей ей не нравился, ни в Петербурге, ни из соседей у тетки в имении. В частности, потому, что охота на зайцев была любимым их досугом и всегдашним предметом их бесед. Ещё любили поговорить о том, как управлять своими управляющими, чтобы иметь как можно больше денег на личные расходы. Надин чувствовала, что это не для нее. Зайцев ей было жалко, а что касается разговоров о деньгах, то она эти разговоры будет ненавидеть всю жизнь, но при том не уметь с деньгами обращаться и всегда будет в отчаянном положении, особенно после того, как их отношения с Ауэром дадут трещину. Дело, конечно, будет идти не о куске хлеба, а о жизни в Париже или хорошей обстановке, к которой у Надежды Евгеньевны был большой вкус. Как пишет ее подруга, «у нее дар сообщать изящество всему, к чему она прикасается». Но пока всё это в будущем...

Ауэра она в первый раз увидела практически сразу же после того, как он приехал в Россию. Ведь они оба появились в Петербурге одновременно, в 1868 году. Азанчевский везет племянниц на концерт, где будет играть только что ангажированный Рубинштейном скрипач. По пути, еще в карете, oncle Mischa рассказывает девочкам его историю. Венгерский еврей, сын бедных родителей, он сызмальства должен был помогать им вырастить, обеспечить приданым и выдать замуж пятерых своих сестер, которые все были старше него. Он ученик Иоахима и известен в Германии и Лондоне. «Это большой артист», – заканчивает дядя Миша.

Девочка Надя слушает его, буквально открыв рот. «Этот тип героя», напишет она потом, был ей доселе неизвестен, ни в жизни, ни из книг...

Итак, еще даже прежде, чем она, тринадцатилетняя, увидела Ауэра, романтический образ уже был создан. То, что именно такой образ показался ей романтическим, делает, надо сказать, честь ее уму и вкусу... Свои воспоминания о муже она писала в глубокой старости, уже после его смерти, и не дописала – они обрываются на самом интересном месте. Это напечатанный на машинке текст на французском, примерно тридцать страниц. Можно себе представить: в сталинской Москве, в 30-м году, в коммуналке (ведь наверняка же в коммуналке!) совершенно глухая, немощная и сама уже почти умирающая старуха диктует дочери, преподавательнице музыкального техникума, французские мемуары об Ауэре... В 1922, несмотря на то, что они двадцать лет уже как были в фактическом разводе, он все-таки сумел выцарапать ее из совдепии, она поселилась в своей любимой Италии, во Флоренции. Незадолго до его смерти (1930) она вернулась в к дочерям в Россию(1929).  Из Флоренции. В тогдашнюю Москву.

Скорее всего, она это сделала, потому что уже так постарела, что нуждалась в уходе. И сделала вовремя. Если бы она осталась за границей, то содержать её после смерти Ауэра было бы некому – Ауэр не оставил после себя денег. Настолько не оставил, что уже довольно скоро вдова (которая вторая жена) в Америке очутилась буквально без гроша. В 1934 она продала коллекционерам Lyon&Healy ауэровского Страдивари. Но этих денег, видно, хватило ненадолго, раз уже в 1936 друзья затеяли между собой сбор средств для нее. Среди этих друзей был Рахманинов (собственно, об этом и известно из его опубликованных писем). Собрано было около тысячи долларов, а это совсем неплохо по тем временам. Скрипка хранилась у коллекционеров двадцать лет, пока её не купил некто David Davis. К слову – другой ауэровский страдивариус, с которым Лев Семенович расстался ещё в 1895, сейчас принадлежит обществу Страдивари в Чикаго, и играет на нём израильский скрипач Вадим Глузман.

Так вот, в своих воспоминаниях Надежда Евгеньевна пишет, конечно, о том, как в первый раз в жизни услышала играющего Ауэра, тогда, в тринадцать лет. Видно, что она старается описать это так, чтобы произвелось возможно бОльшее впечатление... но одновременно заметно и то, что, собственно, она мало что понимала в скрипичной игре (что естественно). Впечатления ее – это общеэстетические ахи и наивный перевод музыки в слова: скрипка как будто спросила... виолончель как будто ответила... прозрачный ясный звук витал в воздухе... и если учесть, что писалось это не в тринадцать лет, а в семьдесят, то похоже, что за все четверть века, проведенные бок о бок с одним из лучших скрипачей своего времени, она так и не разобралась ни в чем. Нет, она, конечно, уважала в нем знаменитость и любила «угощать» им своих многочисленных друзей... но и только, похоже. Воспоминания обрываются, да, на том моменте, когда они были наконец представлены друг другу (ей было уже шестнадцать), но потом она практически всю жизнь, около тридцати лет, переписывалась со своей подругой, Рашелью Хин-Гольдовской, и всё, что, собственно, сейчас можно сказать о «личной жизни», известно из этих писем. Так вот Ауэр-музыкант занимает там на удивление мало места. Всё то, что нас сейчас так привлекает – вся эта ауэровская слава – из писем не видно вообще. Ну разве что иногда мелькнет упоминание о том, что муж уехал в очередное турне, и то в связи с тем, что можно по этому поводу предпринять.

Угадывается вопрос, как может быть, чтобы Ауэр при всем своем преуспевании как первого педагога своего времени, мировой знаменитости, не обеспечил финансового благополучия своих близких. Дело в том, что он и в этом смысле был вполне преуспевающим до понятно какого года... Когда тебе уже семьдесят три (а именно столько ему было в 1918), в незнакомой стране не так-то легко начинать новую жизнь, особенно когда выходишь на берег с парохода ни с чем, кроме чемодана в одной руке и скрипки в другой. Мировая слава тут пришлась очень кстати, в учениках у него не было недостатка, но сил уже оставалось не так много, и, кроме того, от него зависели материально обе жены и еще внук Миша, оставшийся в 18-м году круглым сиротой. «Здесь нет пенсий», – с ужасом пишет Ауэр дочери Глазунова в Петроград (она обратилась к нему по какому-то делу, фотография, что ли, ей зачем-то была нужна, ну вот он заодно и описал вкратце, как ему живётся «вообще»).

  Далее

|подключение надежное узо представляем.